65 лет назад был такой же июньский день. Солнце с утра радовало золотыми лучами, обещая по-настоящему теплый летний день. Жители каменного города - Ленинграда - спешили в воскресный день выехать за город: в лес, на озера, на дачи, лишь бы подальше от душного городского воздуха и многолюдья.

А мне предстояло сдавать трудный экзамен по сопромату очень строгому преподавателю, который «гонял» студентов по всему материалу, не принимая во внимание билет с вопросом. Так, думая об экзамене, бежала я к железнодорожной станции «Токсово», куда, издавая пронзительный сигнал и выпуская белый пар, уже подходил пригородный состав.

В вагон пришлось прыгать на ходу поезда, за что получила выговор: «Тебе жить надоело!? Ох уж эта молодежь - безголовая!». Ругался, крепко схватив меня за руку, пожилой мужчина. В вагоне отыскала свободное место у окна, раскрыла конспект. Но, как ни старалась, сосредоточиться не могла. «Что же это сегодня за день такой», - подумала я, вспоминая прошедшую ночь.

Дело в том, что в ночь с 21 на 22 июня я дежурила в конторе КЭЧ (квартирно-эксплутационная часть) военного гарнизона, где уже 3 месяца работала, чтобы иметь возможность учиться на экономиста. За ночное дежурство полагались отгулы, и тогда я посещала лекции в институте. Обычно ночные дежурства проходили спокойно: отвечай на телефонные звонки, а если груз прибудет на станцию, то вызывай дежурного по части, чтобы он организовал выгрузку. И все было нормально. А в эту ночь диспетчер станции грозно требовал: «Срочно разгрузить три вагона горбыля!». Не успела я отыскать дежурного по части, как тот же грозный бас кричит в трубку:

- Вы что, спите там? Под трибунал пойдешь! Немедленно освободить вагоны!

И тут я не выдержала:

- Да не испортится ваш горбыль и до утра постоит.

Но услышала такое, что бросила трубку, словно раскаленное железо.

Коротка летняя ночь в Ленинграде. Не успело потемнеть, как тут же засерело небо - начинался рассвет.

- Правее давай, правее, - донеслось в открытое окно, - ну, давай, поднимай.

Да это же уносят наш строительный лес, за хранение которого дежурный отвечает особо! Я выбежала на улицу и увидела высокого мужчину в военной форме.

- Поднимай, пошли, - негромко командовал он.

- Что Вы делаете? И не стыдно Вам? А еще командиром называетесь! - цепко схватила его за рукав гимнастерки.

- Да иди ты, девочка, - смахнул он мою руку, - не мешай!

А бревна все уносили куда-то в темноту:

- Я буду жаловаться на Вас, - беспомощно сказала я и заплакала от обиды.

- Эх, девочка, - грустно произнес командир. - Знала бы ты, зачем нам эти бревна... Ладно, - вздохнул он, - я дам тебе расписку.

И тут же, раскрыв планшет, стал писать.

Тревожно, настойчиво зазвучал полевой телефон, я бросилась к нему.

- Валя? Ты снова дежуришь? - услышала я знакомый голос дежурного. Но не успела ответить, как он изменившимся голосом сухо сказал: «Снимаемся. Уходим. Связь прекращаю». И щелчок в трубке.

Часа через два подъехала к крыльцу машина, из нее вышли двое: наш начальник, подполковник Гитин, и незнакомый военный. Сухо поздоровались и зашли в кабинет, закрыв дверь на ключ. Такого раннего приезда прежде не было, да и лица у них перепуганы... Примерно через час начальник вышел и сказал мне тихо: «Ваше дежурство закончилось. Можете идти домой». И посмотрел грустно.

Раздумываю над событиями минувшей ночи, и возникает навязчивый вопрос: «Что это все значит? Что?». В вагоне необычно тихо, и в тишине особенно поразил негромкий голос:

- На станции говорили, будто война началась...

- Да! Немцы уже бомбили!

Сидевшая в углу женщина вдруг громко зарыдала:

- Деточки мои! Где же вы теперь, сыночки мои? Не увижу вас больше!

Заговорили, заспорили люди. И тут поднялся мужчина в военной форме:

- Прекратить панику! Нет никакой войны и быть не может. У нас договор с Германией заключен. А паника - это провокация врага.

И, действительно, все замолчали. Только в глазах вопрос: «Война?».

В студенческое общежитие я добралась только в полдень и сразу же, сквозь обычный шум и громкие песни  патефонных пластинок, услышала голос диктора радиоузла:

- Внимание! Внимание! В 12 часов всем студентам, преподавателям, работникам собраться у входа в институт. Повторяю...

С веселым гулом и песнями шли мы небольшими группами к назначенному месту. Настроение праздничное - наступили большие летние каникулы, и многие готовились уехать в родные края. Подходя к институту, увидели большую черную трубу, укрепленную высоко на столбе. Мы все подняли головы и с удивлением смотрели на репродуктор, ожидая, когда он заговорит. И ровно в 12 услышали голос В.М.Молотова, наркома иностранных дел страны:

- Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну.

Тишина стояла такая, будто рядом никого не было... Студенты - люди решительные, им ясно, что нужно делать. Комсорг курса объявил: «Кто на фронт - подходи записываться!». И я в этом списке оказалась девятой.

Домой добралась к вечеру. Уставшей после бессонной ночи и всех волнений, мне хотелось скорее лечь в постель и еще раз подумать обо всем, что произошло.

Дверь открыла мама, подала мне серый конверт:

- Это твой кавалер оставил...

- Нет у меня никаких кавалеров!

- Ну как же, - не унималась мама, - сам и приходил.

Открыла конверт и на небольшом белом листке прочитала: «Уходим на фронт. Кроме вас, у меня никого знакомых нет. Оставляю вещи, поступайте с ними, как захотите. Фотографии мои отправьте отцу по адресу: г.Артем... 22 июня 1941г. Николай Заворин». «Сколько сегодня всего случилось», - подумала про себя, и вдруг - резкий стук в дверь. Входит он, Николай Заворин, с которым неделю назад, здесь, во дворе, мы танцевали все танцы подряд. В тот вечер он предложил в следующее воскресенье - 22 июня - пойти в клуб его воинской части. Это должно было стать нашим первым свиданием. Но...

- Я на две минуты вырвался, чтобы проститься.

Он был очень уставшим: лицо серого цвета, на красивом молодом лице пролегли морщинки.

- Я привезла обещанный Вам карманный русско-немецкий словарь.

- Это кстати, - ответил Николай и попросил его подписать.

Я растерялась, никаких ярких мыслей не приходило в голову. В памяти замелькали строчки известной песни, и я написала на первой странице:

... А всего сильней желаю
Я тебе, товарищ мой,
Чтоб со скорою Победой
Возвратился ты домой.

- Спасибо, - сказал он, прочитав. - Только, Валечка, скорой Победы не будет...

Снова, как в прошлое воскресенье, долго шли мы по песчаной дороге. На повороте он грустно сказал: «Мне сюда». Казалось, что время остановилось, нет слов для прощания. И вдруг Николай резко наклонился и поцеловал меня. В этот момент я увидела его глаза, полные печали и безысходной тоски. Ни слова не сказав, он быстро ушел в лес, а я ощутила такую пустоту, потерю. Словно тяжелый незримый занавес разделил жизнь на довоенную - мирную и еще непонятную - и военную, ураганом ворвавшуюся в наши мечты и планы. Слезы залили лицо, и я, не стесняясь, зарыдала неудержимо и горько. «Да что же это за день такой! Уходят, уходят». И тут же страшный ответ: «Война».

Жить будут в памяти народной
Герои - сверстники мои.
За подвиги в войне жестокой
Пусть Вечный им огонь горит.